...но не вечно пьяный!

У моего друга сегодня юбилей. По сути, радоваться нечему, лучше бы был он лет на пятьдесят моложе (разве что живой остался — в наши-то тяжелые времена). И все же. На протяжении последних тридцати пяти лет он неизменно шел рядом. Всегда помогал:  участием, когда мне приходилось туго, советом, когда я попадал в лабиринт, подсказкой, когда у меня ум за разум заходил. Горячий — но справедливый, громкий — но не без основания, веселый, фантастически эрудированный, прагматичный, мудрый... Эдуарду Геворкяну, замечательному вдумчивому писателю, а главное, замечательному отзывчивому человеку сегодня исполняется... В общем, юбилей. Будь здоров и бодр, дорогой друг!

Прыгать не надо

Прошел очередной (тридцать шестой!) конкурс на сайте Школы перевода. И наконец мы дождались неизбежных сетований: «В десятый раз принимаю участие, а меня… В пятнадцатый раз…».

Начну с простенького анекдота: пациент приходит к врачу и говорит: «Доктор, вот когда я делаю так, мне больно». На что доктор отвечает: «Ну и не делайте так».

Причем находится немало таких пациентов, которые обращаются к врачу не за тем, чтобы он (волшебным образом) восстановил возможность «делать так», а затем, чтобы он с восторгом воскликнул: «Как замечательно вы это делаете!». И если не восклицает, то он, следовательно, не знает симптомов, не ценит прекрасное и вообще редиска.

Казалось бы, пока медицина бессильна, пациенту имеет смысл не делать то, что вызывает боль. Но у многих ли у нас достаточно воли следовать этому незамысловатому выводу? И многие ли способны устоять перед искушением проверить – болит по-прежнему?..

Пример действителен далеко не только в сфере медицины. Есть масса вещей, которые законы нашей вселенной не позволяют делать – а люди упрямо пытаются!.. Если у пылесоса застрял где-то шнур, мы дергаем и дергаем, сатанея от того, что он не желает вести себя так, как нам надо.

В детстве я, подобно многим, из-под палки закончив музыкальную школу, кое-как играл Шопена и Бетховена. И вовремя бросил пианино (хотя «Мурку» могу!) после того, как несколько понимающих людей сказали мне: «Знаешь, что бы ты ни играл, выходит удивительно похоже на марш».

Collapse )

(no subject)

Каких только праздников у нас нет! Вот 20-го марта, оказывается, был День счастья. 19-го – День подводника, 17-го – святого Патрика и работников торговли… А 14 марта, как выяснилось, был Steak and Blowjob Day или, как я перевел бы, День двух М. Этот сугубо мужской праздник отмечается ровно месяц спустя после Валентинова дня, праздника женского, и его идея предельно проста: никаких цветочков, открыточек, конфеток, только Steak and Blowjob – необязательно в таком порядке.
Но если уж такие неординарные дни существуют, то почему мы не отмечаем то, что, казалось бы, само собой напрашивается – Международный День Человека? Хотя бы раз в году-то можно… Предлагаю 27-ое марта – День театра и внутренних войск МВД России.

Проблемы перевода

Оригинал этого сообщения находится в блоге В. Баканова. Вы можете оставить комментарий здесь или через блог В. Баканова.

Любопытно, что всего десять лет назад словосочетание «проблемы перевода» воспринималось совсем не так, как сейчас.

Забавное воспоминание. 2003 год. Книжная ярмарка на Тульской решила провести конференцию по проблемам перевода – а попросту пригласить читателей на встречу с участниками совсем молодой тогда Школы перевода. Планировалось поговорить о зарубежной литературе, о книжных новинках, о нашей переводческой жизни, в конце концов… О предстоящей встрече руководство ярмарки дало объявление в прессу, и не куда-нибудь, а в особенно популярную тогда газету «Московский комсомолец». Надо сказать, что на слуху у всех были крупные мошенничества – с фальшивыми авизо, с иными способами банковского «отмывания» денег, и в газете просто не могли себе представить, что речь пойдет о каком-то там художественном переводе.

Я до сих пор храню номер «Московского комсомольца» от 3 октября 2003 года, где в черной плашке, идущей через всю первую полосу, жирно напечатано

 

Конференция по проблемам «перевода»

С участием В. Баканова, Е. Доброхотовой-Майковой и С. Лихачевой

 

Заметив кавычки, мы потом долго еще ждали, что к нам вот-вот придут…

Смелое решение!

Оригинал этого сообщения находится в блоге В. Баканова. Вы можете оставить комментарий здесь или через блог В. Баканова.

В Москве появились билборды с рекламой шоколада «Милка». В правом нижнем углу – неизменный слоган: «Решись быть нежным». А на всем щите огромная надпись: «Решись назвать бардак в его квартире творческим беспорядком».

По-моему, это первая публичная реклама, откровенно предназначенная для людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Любопытно, есть ли иные продукты питания, производимые специально для гомосексуалистов, например, молоко, масло, колбаса?.. Возникает и довольно неприятная мысль: а может, в шоколад «Милка» помещают некие специфические компоненты?..

Ну, а если говорить серьезно, уж и не знаю, ахать или устало вздыхать при каждом новом проявлении бескультурья речи – и отсутствия мозгов у рекламщиков. Не удивлюсь, если этот текст был разработан в головной компании («Крафт фудс», США) – и просто так вот бездумно переведен…

Old Gold

Оригинал этого сообщения находится в блоге В. Баканова. Вы можете оставить комментарий здесь или через блог В. Баканова.

Считается, что Золотой Век американской фантастики начался в июле 1939, когда в журнале «Поразительные истории» (Astounding Stories») Джон Кемпбелл опубликовал первые рассказы Альфреда Ван-Вогта и Айзека Азимова. А закончился он в 1957 году, когда уолл-стритовский спекулянт приобрел решающее большинство акций «Американской новостной компании» (American News Company), крупнейшего дистрибьютора литературных журналов, и прекратил все операции, а затем уволил сотрудников, распродал все магазины, киоски и прочие активы. Одновременно внимание читателей сместилось от рассказов в сторону крупной формы. На смену Золотому веку пришла Новая Волна… но это уже другая история.

В 1950 г. сеть радиостанций NBC совместно с кемпбелловским Astounding начала серию получасовых программ, посвященных НФ. За более чем год существования в эфир пошли около полусотни серий, основанных на рассказах Азимова, Брэдбери, Хайнлайна, Лейнстера, Саймака, Тенна, Воннегута…

Так вот, спешу поделиться. Все интересующиеся фантастикой и звучанием хорошо поставленной американской речи могут зайти по адресу www.archive.org/details/OTRR_Dimension_X_Singles (не меняйте регистр!) и загрузить в формате mp3 файлы программ.

Как ни интересно слушать фантастику шестидесятилетней давности, не могу не отметить: большие оптимисты были наши любимые авторы. К этому времени нам следовало бы уже иметь колонии на всех планетах Солнечной системы и летать к звездам. Определенно, с прогнозированием у фантастов Золотого века были проблемы…

За одним исключением. В 1946 году (!) вышел рассказ Мюррея Лейнстера «Логик по имени Джо». Он переводился на русский язык, и многие его помнят. Однако на всякий случай поясню: там практически безошибочно описаны персональный компьютер и Интернет.

В рассказе Лейнстера «логик» есть в каждом доме и офисе, и выглядит он «как старомодный телевизор, только с клавишами вместо наборных дисков». По «логику» можно и позвонить кому угодно, «причем вы будете не только слышать, но и видеть абонента на экране». «Логик» принимает голосовые команды и способен при необходимости говорить. Все «логики» соединены между собой; то, что знает один, знают и другие. «Логик» может дать ответ практически на любой вопрос; поэтому строжайший запрет не позволяет отвечать на «преступные» вопросы – например, нельзя подсказать, как печатать доллары или безнаказанно убить жену. Незамысловатый сюжет рассказа строится на том, что один неисправный «логик» все-таки отвечает. Общество захлестывает волна преступности…

В очередной раз мы убеждаемся, что самый непредсказуемый фактор – человек. Лейнстер считал, что некая государственная нянька обязана блокировать доступ к «опасной» информации, иначе неминуема катастрофа. Современный Интернет свободен от цензуры (за некоторыми исключениями: повсеместно – тема детской порнографии, Китай, Белоруссия, и, подозреваю, Россия – политика и статистика…), и все же хаос нашему обществу в ближайшем времени вроде бы не грозит. Здесь писатель ошибся. И не подумал о возникновении другой проблемы: как отличить достоверную информацию от ложной.

 

Любопытно, что существуют, насколько мне известно, два перевода этого рассказа: «ЭВМ «Джонни» (перевод Н. Ситникова) и «Логический компьютер по имени Джо» (перевод Ф. Мендельсона). Первый – 1978 года, второй – 1988; в умах советских людей «компьютер» пришел на смену «ЭВМ»… Другое дело, насколько уместно в данном рассказе заменять «логика» «компьютером».

На улицах Саратова

Оригинал этого сообщения находится в блоге В. Баканова. Вы можете оставить комментарий здесь или через блог В. Баканова.

Нет перевода идеального, абстрактного, самого по себе; каждый перевод выполняет свою цель. Я вспомнил эту простую истину, когда меня пригласили в одну из бизнес-школ поговорить об адаптации западных рекламных материалов к российской «почве».

Крупным рекламным агентствам прибыль приносят, в основном, сетевые клиенты – глобальные бренды с солидными рекламными бюджетами, которые чаще заказывают адаптацию глобальных рекламных кампаний, нежели создание локальных. Их рекламные сообщения универсальны для большинства стран и создают полный образ бренда — и местные усилия их интересуют строго в рамках перевода сообщений на государственный язык.

К сожалению или счастью, языковые и культурные различия в эпоху глобализации никуда не исчезли. Поэтому правильная адаптация оригинальной рекламы к национальным особенностям спроса по-прежнему является залогом успеха на рынке.

Чаще всего, на мой взгляд, подобная адаптация неудачна. Редко, но бывает, когда само название компании на местном языке неблагозвучно. В России стараются не произносить вслух производителя детского питания Bledina или кухонной утвари Pedrini. Известно, что концерну Mitsubishi при поставках автомобилей в испаноязычные страны пришлось изменить название внедорожника «Pajero» на «Montero».

И уж совсем море примеров, когда адаптация неудачна в лингвистическом, культурном или эмоциональном планах. Скандинавский производитель бытовой техники Electrolux вывел свои пылесосы на американский рынок, используя слоган «Nothing Sucks Like an Electrolux» – «Ничто не сосет так, как Electrolux». Говорят, среди доверчивых американцев были жертвы…

Наши рекламщики совместно с нашими же бренд-менеджерами, как правило, локализуют кампании в соответствии с тем, что было сделано на западе, и очень часто начальная идея исчезает за нагромождением слов в войсовере и полной переработкой слогана.

Приведу яркий пример полной подмены сообщения. Автомобиль Mazda 3 рекламировали фразой «Make your mark». А вот русская локализация – «Впечатляй!». Так предложение оставить свой след превратилось усилиями российского рекламного агентства в молодежный призыв надувать щеки.

Или случай с еще одним автомобилем, на этот раз Ford S-Max. Оригинальная реклама голасит: «S-Max Your Life». Локализация – «Жизнь с удовольствием»… То ли российские рекламщики неправильно поняли смысл оригинала, то ли не смогли передать английский слоган на русский с той же степенью емкости, глубины и многоплановости. Оригинал говорил о том, что покупатели этого автомобиля сделают свою жизнь гораздо полней и интересней. Слоган, под которым реклама выходила в России – образец банальности и штампованности. «Вкус», «удовольствие», «ощущение» – эти слова давно уже признаны самыми бессмысленными в рекламе, но по прежнему в лидерах по количеству использований. Попробуйте подставить слоган «Жизнь с удовольствием» к любому другому продукту, кроме бытовой химии, - подходит?

Общий девиз компании Ford «Feel the Difference» для нашего рынка переделали в угрожающее обещание «Навстречу переменам». Мы и так-то устали от перемен; вряд ли водителю приятно сознавать, что он несется навстречу каким-то неожиданностям…

Такое впечатление, что те, кто локализуют рекламу, просто не в состоянии обойтись без витиеватости, избыточности и банальности. Впрочем, в моем личном опыте есть яркий пример того, как неглупые, вроде бы, люди мыслят исключительно шаблонами. В начале перестройки я предложил одному журналу опубликовать перевод триллера Микки Спиллейна «Мой револьвер быстр». Здесь не место обсуждать достоинства данного романа, его перевода или названия; важна реакция главного редактора. “«Отличная вещь! – сказал он. – Только название невнятное. Давай назовем его как-нибудь броско. Например, «Один против стаи»”.

Под таким названием триллер Спиллейна впервые и вышел…

Но вернемся к теме.

Оригинальная реклама пива «Bud» сопровождалась призывом «Grab some Buds». По замыслу рекламщиков, слоган должен запомниться благодаря созвучию с эротико-развлекательным предложением «Grab some butts». (Американцы обожают подобные шутки, не зря в их обиход вошла фраза «Get a girl, viagra and have fun!») По идее, шутку надо обыграть и на русском языке. Увы, либо созвучия просто не заметили (плохо знают английский), либо не сумели обыграть; в результате во время показа ролика на экране возникает убийственно-тупой перевод: «Захвати с собой пиво «Бад»!»

В последнее время наши рекламщики, похоже, осознали, что в локализации слоганов допускают ошибки, что слоганы по-русски явно не «работают». И… решили их не переводить. В рекламном ролике «Skoda Octavia» при появлении на экране строки «Simply Clever» голос диктора восклицал: «Просто гениально!»; теперь, по счастью, голос убрали. Wolksvagen, не мудрствуя лукаво, с самого начала объявлял: «Das Auto». И в самом деле, обломишься локализовывать…

Итак, российские адаптации в лучшем случае плоски, скучны, не цепляют и не будят интерес; они – не ментальный посыл потенциальному потребителю, а просто лейбл в нагрузку.

Почему?

Да потому что те, кто локализуют рекламу, очень далеки от художественного перевода! Перевод слогана можно уподобить переводу названия книги, а в наших кругах всем известна элементарная истина: название переводят в последнюю очередь, прочитав произведение, с учетом его содержания и стиля. Еще одна элементарная истина: нельзя ограничиваться переводом буквы, необходимо перевести и дух! (возникла непрошеная игра слов; сейчас закончу статью, переведу дух и подумаю, что здесь изменить…)

Бывает, конечно, и удачная локализация. С этой точки зрения, мне понравилась реклама Ariston Aqualtis. Помните, ролик с океаном? Завершающая фраза «Deeply Different» точно и выразительно переведена как «Море отличий».

Когда недавно я был в Турции (не подумайте чего; я там, разумеется, как всегда работал!), то видел местную адаптацию «Акс-Эффект». В европейском варианте рекламного ролика продавщица – блондинка, а в турецком – брюнетка! Рекламщики подумали и поступили совершенно правильно. Для потенциального потребителя все должно выглядеть совершенно естественно, вплоть до – обратите внимание! – первой цифры мобильного телефона.

Так и во всей локализации – необходимо учитывать местную культуру, особенности менталитета и общий backgroud (иногда английская фраза короче, емче и точнее; и, извините, первой приходит в голову…). Лучше всех к этому готовы переводчики художественной литературы. Господа производители рекламы, обращайтесь! При этом желательно учесть, что стоимость перевода слогана НЕ равна стоимости перевода строчки художественного произведения…

 

 

Мне и раньше приходилось писать о переводе названий. Если кому интересно – пожалуйста!

 

«Sweet About Me». Как переводчика, подобное название поставило бы меня в тупик. «Сладко обо мне»? В смысле, сладким образом рассказать обо мне?.. Как-то иначе? Не зря всем со школы твердят, что название англоязычного текста следует переводить в последнюю очередь, когда из контекста проясняется смысл. Причина ясна – в английском языке меньше слов, чем в русском, зато у слов больше значений; не зная содержания, перевести заголовок может быть очень трудно, если не вообще невозможно.

Или вот пример небольшого рассказа Пола Андерсона “My object all sublime”. Посмотрим на варианты «лобового» перевода. 1. Моя возвышенная цель. 2. Object может быть «объект для воздыханий; тогда получается что-то вроде «моя милая – утонченная (изящная, грациозная) особа». Ни у первого, ни у второго варианта прямо связи с названием не просматривается. Зато по нюансам звучания можно предположить, что «My object all sublime» – строка из стихотворения. Вбиваем «My object all sublime» в поисковик, и выясняется:

My object all sublime

I shall achieve in time –

To let the punishment fit the crime.

Так написал в супер-популярной оперетте «Микадо» Уильям Гилберт. Вымышленный японский император объявил флирт смертельным преступлением и лично выступил с заявлением, что его “object all sublime“, мол, isto let the punishment fit the crime“.

Итак, подходящим названием для рассказа служит не первая строка, которой, собственно, он назван, а следующая!.. Для англоязычного читателя (середины двадцатого века) смысл совершенно очевиден, так же как русскоязычному читателю (середины двадцатого века!) было бы ясно, что речь в рассказе, скажем, «Огней так много золотых» пойдет о любви к женатому.

(Задачку, как установить строку неизвестного автора во времена, когда электричество уже было, а компьютера еще не было, я предоставляю читателю).

Любят англоязычные писатели поиграть с названием!.. Другой пример: рассказ Кони Уиллис “Just Like the Ones We Used to Know”.

«Также, как и они, мы знаем» – такое название приводится на дружественном нам сайте olmer.ru

На самом деле это слова из известной песни “White Christmas”:

I’m dreaming of a white Christmas

Just like the ones I used to know

Where the tree tops glisten

And children listen

To hear sleigh bells in the snow

Дословно первые строчки можно перевести как «Я мечтаю о снежном Рождестве, / Таком, какие мы знавали…». Поэтому Н. Просунцова, переводя рассказ, назвала его «Как в старые добрые времена» (согласитесь, это совсем не то, что «Также, как и они, мы знаем» – очередное доказательство того, что нельзя переводить название, не зная контекста).

Как же нам подходить к переводу названия, смысл которого не очевиден? Я бы выстроил такую цепочку. Прежде всего, надо искать, не является ли название частью известного, легко узнаваемого стихотворения, песни, иного источника, когда «играет» не собственно приведенная строка, а что-нибудь из предыдущего или последующего. Если ничего найти не удается, думаем над вторым смыслом, игрой слов.

Причем второй смысл может проявиться далеко не сразу. Philip K. Dick “A Scanner Darkly”. Лишь «случайно» оброненные в середине романа «glass, darkly» (порядок слов, запятая) навели меня на мысли о Новом Завете. Но Филипп Дик – фантаст, и название романа не “Glass, Darkly”, а «A Scanner Darkly», то есть не «тусклое стекло», а скорее, «тусклая картинка на экране». Причем если для англоязычного читателя “glass, darkly” цитата, что называется, на слуху, легко узнаваемая (посмотрите, сколько произведений это использует: http://en.wikipedia.org/wiki/Through_a_Glass_Darkly), то русскоязычного читатели вряд ли насторожит ординарное сочетание слов «тусклое стекло». И я попытался «сместить» игру. Так появилось «Помутнение» – помутнение экрана, помутнение рассудка…

Иной пример. Недавно Школе поручили перевод романа Тима Дорси “Florida Road Kill”. Как правило, road kill обозначает происшествие на шоссе, в результате которого гибнет животное (иное значение – «придорожное» знакомство). Вкратце, завязка этого романа, полного черного юмора, строится на том, что автомобиль с убийцами и драг-дилерами переезжает черепаху, выползшую на шоссе; происшествие случайно наблюдают едущие в другом автомобиле бандиты, только что совершившие серию кровавых убийств. Бандиты до глубины души возмущены расправой над черепашкой и намерены жестоко отомстить… Как назвать такой роман: «Дорожное происшествие во Флориде»? «Наезд на животное, имевший место на флоридской автотрассе»? А может, «Черепашку жалко…»?

Итак, на мой взгляд, англоязычные писатели более русскоязычных склонны к многозначным названиям – вероятно, вследствие иных возможностей языка. Однако здесь важно и не переусердствовать, не умножать число сущностей сверх меры, то есть, не приписывать автору того, о чем он и не думал. Существуют два варианта перевода рассказа Р. Брэдбери “G.B.S. – Mark V”. В первом, более раннем варианте рассказ назван «Дж. Б. Ш., модель V»; более поздний переводчик явно перемудрил: «Дж. Б. Шоу – Евангелие от Марка, Глава V». Что может служить критерием истинности? Только лишь здравый смысл. С одной стороны, переводчик, не пропусти!.. С другой стороны, переводчик, держи себя в руках!

…А как же нам быть со “Sweet about me”? Да внимательно послушать песню Gabriella Cilmi! Там есть одна маленькая подсказка, которая все расставляет по своим местам: перед основной строкой тихонечко-тихонечко поется «nothing»…

Наконец полная ясность!

Оригинал этого сообщения находится в блоге В. Баканова. Вы можете оставить комментарий здесь или через блог В. Баканова.

Изучая и сравнивая «Русско-финский военный разговорник» и «Русско-румынский военный разговорник» (оба – гос. изд-во иностранных и национальных словарей», М., 1941), обнаружил две любопытные вещи.

1. Разговорники начинаются с общей части, и логично было бы предположить, что они, в целом, состоят из переводов одних и тех же вопросов и требований. Однако выясняется, что к финнам и румынам отношение явно разное. Если русско-финский разговорник начинается с фраз типа «Говори правду!», «Если не знаешь, скажи «не знаю», «Ты не можешь не знать!», «Ты должен был слышать!», «Ты должен был видеть!» – и только потом следует «Слезай с коня» и «Если будешь шуметь, убью», то в русско-румынском разговорнике сразу идет «Брось палку!».
2. В коротком предисловии от издательства сформулировано откровение – как и присуще военным, четкое и однозначное: «Разговорник построен на системе ответов, выраженных только одним словом или жестом, то есть по той системе, которая только и способна обеспечить действительную возможность разговора (понимания)» (курсив мой).

В роли самого себя

Оригинал этого сообщения находится в блоге В. Баканова. Вы можете оставить комментарий здесь или через блог В. Баканова.

Никогда не относил себя к числу любителей автобиографического жанра. Еще в детстве я начитался воспоминаний о тяжелой жизни, где детальнейшим образом излагалось, что ели и носили в пору лихолетья – словно только этим и ограничивались трудности описываемой эпохи. Наверное, это объяснимо – успешный сытый человек на склоне лет с особым удовольствием вспоминает, чего он был лишен – «и тем не менее всего достиг!». Что-то вроде «Гайдар в твои годы полком командовал!», только на более примитивном уровне. О таких мемуаристах когда-то написали:

Эники-беники ели вареники,
Драники, финики, кексы и пряники,
Пышки и плюшки, и всякие пончики…
…и кашу перловую!
…а потом… «Мемуар» написали о том,
Как в трудное время, в годину суровую
Эники-беники ели вареники.

Моя антипатия к жанру лишь усилилась, когда пару лет назад я читал подготовленный нами перевод (Н. Красников) «Боливийских дневников» Че Гевары. Пламенный революционер, символ неподкупной борьбы за свободу, с небольшой группой единомышленников разбил лагерь в боливийском лесу и дотошно вносил в дневник, какую дичь подстрелили, как приготовили, сколько съели и какой именно вид поноса (врач все-таки!) за этим последовал. Когда сторонники Че захватили (купающегося в реке) вражеского солдата, его с улюлюканьем раздели и в одних трусах отправили домой. Пламенный революционер? Героическая борьба? Какое разочарование!..

Конечно, на самом деле все было намного сложнее и интереснее. Просто революционер не обязан быть хорошим литератором, подмечающим увлекательные моменты и умеющим их «подать», а дневник, сухое документирование будней – не попытка написания более или менее художественного произведения.

Зато, к моей искренней радости, вполне художественным произведением оказалась книга Джерри Уэйнтрауба «Уроки убеждения» («ЭКСМО», 2011).

Уэйнтрауб – поистине легендарная личность. Он был импресарио Фрэнка Синатры и Элвиса Пресли, он «продвигал» буквально всех из мира музыки от Шарля Азнавура и Эрика Клэптона до Боба Дилана (который посвятил ему песню), Боба Марли и «Uriah Heep», он был агентом таких актеров, как Кейси Аффлек, Ким Бейсингер, Джулия Робертс, Джеки Чан, Шон Коннери, Том Круз, Майкл Дуглас, Аль Пачино, Сильвестр Сталлоне… а Джордж Клуни. Мэтт Деймон и Брэд Питт всей честной компанией регулярно заваливаются к нему попить и поболтать. Друг кинозвезд и политиков (от Кеннеди до Буша), он сидел рядом с М. Сусловым на Красной площади во время похорон Л. Брежнева, он продюссировал всех «Друзей Оушена», «Моя мачеха – инопланетянка», «Каникулы в Вегасе», «Карате-пацан»…

Да, этому человеку есть что рассказать! Вообще-то книга называется «When I Stop Talking, You’ll Know I’m Dead», – и говорить Джерри умеет. Книга – череда блистательных историй, подернутых легкой дымкой ностальгии и рассказанных с теплом, юмором и изысканной самоиронией. Я прочитал ее взахлеб, получив огромное удовольствие. Рекомендую всем от 15 до 95: Джерри Уэйнтрауб (в переводе, естественно, участника Школы Владимира Лопатки) гарантированно повысит настроение!

Дождусь!

Оригинал этого сообщения находится в блоге В. Баканова. Вы можете оставить комментарий здесь или через блог В. Баканова.

Не томит, не мучит выбор,
Что пленительней чудес?!
И идут пастух и рыбарь
За искателем небес.

Мне не раз уже приходилось писать о развитии фантастики… Нет, сбиваюсь на штамп. Каждый раз, когда мне представлялась возможность, я с удовольствием говорил о предмете своей любви – фантастике. В частности, вот здесь: http://www.bakanov.org/default.php?rubrica=90&id=49 приведена моя статья в газете «Книжное обозрение», опубликованная лет восемь назад. Тогда я, в основном, рассуждал о снижении уровня образования, об отрыве большой, академической науки от рядового читателя (и писателя) и на этом основании делал вывод, что научная фантастика вымирает.
Мне задали узкую тему и выделили определенное количество строк. Но даже в тех жестких рамках, восемь лет назад я, в частности, писал: «В ближайшее время… увеличится наплыв бессодержательной фэнтези, лучшего или худшего качества в зависимости от таланта автора, но в любом случае служащей только для развлечения – типично эскапистская литература. Серьезная научная фантастика умирает. В связи со сложностью написания и прочтения таковой плохо образованными людьми ее подъем можно ожидать лишь в случаях явного научного прорыва… и только тогда, когда мы вновь станем в массе своей образованным народом. Предвижу, что по мере появления хотя бы вариантов выхода из духовной стагнации, из-под власти Чиновника в России вновь наберет силу фантастика социальная, фантастика протеста».
Любопытно, что газета попросила стать моими оппонентами четырех видных писателей: Сергея Лукьяненко, Эдуарда Геворкяна, Василия Головачева и Павла Амнуэля.
Сергей Лукьяненко спорил – но не со мной, а с удобным для оспаривания незамысловатым представлением о научной фантастике. Спорил с присущим ему юмором, виртуозно, но в конце концов тоже заговорил о миссии: «Фантастика зовет к звездам, к компьютерным, нано- и биотехнологиям, к научному поиску» и со свойственным талантливым писателям провидением написал: «Многие в свое время состояли с ней (с фантастикой – В.Б.) в тесной связи – как правило, по юности, прежде чем всей душой отдаться Развлекательной, Социальной или Сказочной Фантастике».
Эдуард Геворкян, неизменно мыслящий системно и глобально, выразился так сложно, что я до сих пор не могу понять, каким он видит будущее НФ.
Василий Головачев, как всегда прямо, заявил: «Я за то, чтобы фантастическая литература процветала».
А Павел Амнуэль подытожил: «Главное – чтобы читатель захотел читать научную фантастику, а издатель понял, что такую фантастику нужно издавать».
Честно говоря, оппоненты меня не разубедили. Но сейчас я хочу посмотреть не на научную составляющую, а на главный стержень фантастики как части литературы.

Прежде всего укажу, что тиражи книг – любых – неуклонно падают. Когда деревья были большими (для меня) два канала телевидения показывали (причем только по вечерам, днем вещания не было), в основном, черно-белые картинки передовиков производства. Все свободное время мы проводили на улице: машины встречались раз в десять минут, милиционер был лучшим другом, а мысль о том, что ребенка могут украсть или изнасиловать и в страшном сне в голову никому не приходила. У нас был двор – и книги. Читали взахлеб и все подряд. С тех пор ситуация, мягко говоря, изменилась. Компьютер, интернет, разнообразные электронные гаджеты и мощнейшая индустрия развлечений обусловили совсем иные формы социальной жизни и способы времяпрепровождения. Чтение, как national pastime, кануло в лету. Однако даже на фоне общего «провала» книг фантастика быстрее прочих жанров теряет читательский интерес. И можно как угодно остроумно проходиться на тему «фантастику хоронят давно», факт остается фактом – она неумолимо теряет поклонников.
О, безусловно, очень многое зависит от писателя, от его таланта и мастерства. Но писатель – тоже порождение своего общества и времени, и я утверждаю, что наше время рождает все меньше великих писателей. Дальше я постараюсь объяснить, почему.
Чтобы говорить о фантастике пятидесятых-семидесятых, с которой мне надлежит сравнить фантастику современную, надо понять, какой она была и из чего она выросла.

Как же зародилась современная американская научная фантастика? Кто сформировал ее такой, как она нам известна?
В начале ХХ столетия тон в американской фантастике задавал Эдгар Райз Бэрроуз. Джон Картер, герой его «Принцессы Марса» (1912 г.) – истинный виргинский джентльмен. Спасаясь от диких индейцев в пещере, он засыпает под действием некоего газа – и астральным путем переносится на Марс, где таинственным образом оказывается в точной копии своего тела (это никак не объяснялось – впрочем, и вопросов у читателей не возникало, так все гладко было сделано). Его берут в плен гигантские зеленые марсиане. Вскоре он становится их вождем и встречает принцессу Марса – прекрасную женщину, только вот откладывающую яйца. Дальше идет история любви и бесконечных погонь.
Бэрроуз расцветил бедную до той поры человеческими эмоциями фантастику, создал фантастический фон для лирической истории. Любовь и подвиги - вот слившиеся воедино темы его произведений. Что могло быть популярнее? И многие писатели не замедлили последовать его примеру. В 1919 году рассказом «Девушка в золотом атоме» начал долгую карьеру в фантастике Рэй Каммингс. Его герой, ученый, ухитряется уменьшить себя до такой степени, что попадает в микромир – атом золота. Там он тоже встречается с принцессой, понятное дело, влюбляется в нее… далее все идет по уже накатанной колее.
Но далеко не все полагали, что фантастика должна быть продолжением, пусть и гиперболизированным, приключенческой литературы. Иного мнения придерживались те, кому этот жанр представлялся полигоном, на котором можно испытать самые смелые замыслы, самые немыслимые устройства. Творчество таких писателей приходилось на поистине уникальный отрезок времени, от начала ХХ века и, пожалуй, до пятидесятых годов. Уникальным я считаю это время потому, что сложность научных идей и стоимость аппаратуры с неимоверной быстротой превзошли умственные и финансовые возможности отдельного человека. Однако в ту пору Америка все еще оставалась страной изобретателей, самозабвенно творящих новые модели поразительных машин. Чудеса подвластны каждому – ведь и братья Райт начинали когда-то с велосипедной мастерской!
В этот мир моторов и электричества попал Хьюго Гернсбек («Хьюго» – пожалуй, самая престижная американская премия в области фантастики, названа в его честь). Обладатель восьмидесяти патентов, переехав в США из Люксембурга, он сразу же начал издавать журнал «Современная электротехника». Будущее представлялось ему временем, когда непременно осуществится все, что рождалось его буйной инженерной фантазией. Удивительно ли, что своим видением грядущих дней он хотел поделиться с другими?
В 1911 году появился роман Гернсбека под замысловатым названием «Ральф 124С41+». С художественной точки зрения, он не выдерживает никакой критики. Сейчас, пожалуй, его можно читать лишь из «научного» интереса. Персонажи – манекены, стиль – вымученный, неровный, длинные нудные монологи разъясняют то, что в далеком будущем и так должно быть прекрасно известно. Сюжет – не более чем цепь событий, позволяющих автору переходить от одного чуда техники к другому.
И все же роман Гернсбека – одна из важнейших вех в научной фантастике. Казалось бы, не более чем парад чудес – но чудес, логически сконструированных. Многие из них впоследствии стали реальностью: телевидение (название дал Гернсбек), микрофильмы, магнитная запись звука, радары. Мы сегодня живем в этом мире, мире фантазий Хьюго Гернсбека. Читатели, которых переполняли технические грезы, буквально перенеслись в будущее. Нужда в чудесных приключениях отпала – притягательность заключалась в самих чудесах.
Так они и шли, каждая сама по себе, эти две линии в фантастике: любовно-приключенческая и научно-техническая. Потом одна линия стала вырываться вперед. Возможно, ее преобладание ускорил и субъективный фактор; но лишь ускорил, а не обусловил.
В сентябре 1937 года редактором одного из ведущих научно-фантастических журналов «Поразительные истории» (впоследствии «Аналог: научная фантастика - научный факт») стал Джон Кемпбелл (в его честь также названа литературная премия, вручаемая лучшему новому автору). Любопытно, что первый его рассказ, написанный под псевдонимом Дон Стюарт, назывался весьма научно «Когда отказали атомы…».) С его именем связана новая эра фантастики.
Возглавив журнал, Кемпбелл начал собирать свою «команду». В журнале появились произведения Леона Спрэга де Кампа, Лестера Дель Рея, Айзека Азимова, Роберта Хайнлайна, Теодора Старджона, Альфреда Ван Вогта – писателей, составивших славу не только американской, но и мировой фантастики. Чуть позже пришли Генри Каттнер, Фриц Лейбер, Мюррей Лейнстер, Уильям Тенн, Пол Андерсон.
Так Кемпбелл собрал, сплотил и во многом сформировал писателей, которые внесли свои имена в скрижали научной фантастики. (Кстати, сам он, став редактором, сочинять вскоре прекратил – видимо, одно из двух…) Все авторы журнала испытывали на себе влияние Кемпбелла. Он развил в них чувство принадлежности к одной семье. Разумеется, соревнование между ними шло, но – дружеское, побуждавшее их умножать знания, оттачивать фантазию, шлифовать мастерство.
А требовал Кемпбелл одного: автор должен жить в будущем. В свою очередь, будущее должно быть жизненным, реальным, объемным и логичным. Нельзя постулировать изобилие вертолетов, не задумываясь, каково при таком шуме будет в городе, да и сохранится ли он вообще. «Даже если ваш герой – робот, читатель ждет от него человеческих эмоций».
(Маленькое отступление: знаете, кто писал бы совершенно замечательную фантастику, родись он лет на шестьдесят позже? О. Генри!)
Фантастика пятидесятых-семидесятых открывала горизонты, от которых захватывало дух. В ней фигурировали совершенно невероятные устройства, общества, идеи и явления. Она не читала морали; единственным преобладавшим условием была победа добра над злом. И даже тут фантастика зачастую показывала, сколько относительны эти понятия – добро и зло.
В лучшей советской фантастике этого периода жило все то же самое, но значила она для читателей гораздо больше – в фантастике искали глотка свободы, с ее помощью жаждали вырваться за пределы разрешенного и установленного. Естественно, ведь фантастика по определению подразумевает инакомыслие! Идеологи и цензоры фантастики боялись до такой степени, что порой в ней видели крамолу даже тогда, когда никакой крамолы автор не замышлял. Сколько яростных споров и обвинений вызвали в свое время «Час быка» Ивана Ефремова, «Люди как боги» Сергея Снегова, «Улитка на склоне» Стругацких, «Душа мира» М. Емцева и Е. Парнова!.. Поэтому советская фантастика стала «прикрываться» научной составляющей – мол, она зовет молодежь в науку и технику, ненавязчиво образовывает и ориентирует на исследовательскую работу. И это тоже было правдой. Правдой – но не главным. А главное было то, что фантастика учила возможности непредсказуемых событий, возможности иного взгляда на вещи, учила хотя бы попыткам понимания и терпимости. Да, она звала – к поискам справедливости и духовных истин. Читатели фантастики – и советской, и американской – рвались заглянуть за горизонт, увидеть непредвиденное. «Хотели странного», по выражению Стругацких. “Здравствуй, пастырь! Рыбарь, здравствуй! Вас зову я навсегда, Чтоб блюсти иную паству И иные невода!»
Паства эта (люди, кстати, неплохо образованные) была лучше приспособлена к жизни, потому что мыслила шире, не страшилась неожиданного, была готова воспринять иное мнение, столкнуться с нестандартной ситуацией – и искать не лежащее на поверхности решение.

А потом что-то стало неуловимо, постепенно меняться. Знаете, как в стихотворении Генриха Гейне:

Но в блаженствах наслажденья
Прелесть чувства умерла.
Где вы, сладкие томленья,
Робость юного осла?

Возобладало представление, что вся фантастика должна зиждиться на «реальной» науке, науке, какой она нам видится сейчас. Нет способа перемещаться быстрее скорости света – и из фантастики пропали межгалактические экспедиции. Исчезли бластеры и лучи смерти. Уже немыслима ситуация, когда гениальный (а лучше слегка безумный) одиночка изобретает машину пространства и сломя голову пускается в приключения, захватив с собой, разумеется, подружку. Где фантастика, основанная на науке, которая пока нам неизвестна? Которая пока и на науку-то не похожа? Уже нельзя назвать негра негром, а женщину, извините, ущипнуть. Политкорректность во всем! – вот девиз современной американской фантастики. Образно говоря, на старости она потеряла зубы. А для литературы, которая раздвигает рамки, потерять зубы – смертельно опасно. Полагаю, что многие произведения американских «отцов-основателей» (Гаррисона, Ван Вогта, раннего Азимова, еще не нашедшего «реальную» науку) сейчас и не были бы опубликованы. Выражаясь языком советской эпохи, американская фантастика выродилась в «фантастику ближнего прицела»…
Мне трудно объяснить причину такого явления, и уж, безусловно, это тема отдельного разговора. Может быть, такие перемены связаны с исчезновением противостояния двух сверхдержав (в американской фантастике пятидесятых-семидесятых даже космос был поделен на советский и американский сектора), то есть с исчезновением социального заказа и социальной мотивации. Может быть, эти перемены связаны с нарастающей глобализацией и утратой миссии, сверхзадачи, которая осознанно или неосознанно двигала человеческими лидерами. Двести лет назад люди (западной цивилизации) хотели свободы – свободы духа и тела. Потом новых территорий. Потом головокружительных чудес науки, суливших скорое бессмертие и бесконечные запасы чего бы то ни было. Однако последние три десятилетия показали, что наука практически топчется на месте, новых революций в ней не предвидится, да и не надо: угрозы надвигающейся гибели нет, жизнь сытая, а в качестве удовольствий наши поводыри прививают нам законопослушный образ жизни с пивом, спортом, концертами… – и хлеба, и зрелищ хватает.
Мы были паствой, а стали стадом (пока, надеюсь, молочным, а там…).
И пока мы существуем, как сытое быдло, такой же, за редчайшим исключением, будет фантастика. Ибо иную быдло не воспримет.
Почему вообще пошли разговоры о том, что фантастика умирает или вырождается? Ведь она есть! Одни ее пишут, другие публикуют, а третьи читают, так ведь?.. Увы, мы словно играем в литературные игры, кто грубее, а кто изящнее упражняемся в эрудиции и тонких философских материях. Сейчас я порой нахожу интересные произведения, например, Джерри Олшена (Jerry Oltion), Карла Фредерика (Carl Frederick)? Х. Г. Стратманна (H.G. Stratmann), а недавно был потрясен повестью Стивена Бакстера «Смертельная ласка» (Stephen Baxter “Formidable Caress”), которая буквально переворачивает представления о мире… Мне представляется, что есть еще целые незатронутые области (например, темная энергия и темная материя), которые позволяют построить совершенно немыслимые, любые возможности. Но все это – лучше или хуже написанные холодные рассуждения, интеллектуальные игры. А мы, романтическая паства, подсознательно тоскуем по фантастике взрывной! Хватающей не только за голову, но и за сердце… ну и за другие места. Той, которую строчат не для заработка, а пишут, раздираемые страстями. Которую жаждут люди, «хотящие странного».
Так что же делать? Обречена ли (американская) фантастика на смерть – вернее, на тихую кончину? Надеюсь, что не обречена. Вдохнуть в нее новую жизнь, а лучше вообще переродить в состоянии лишь человек перерожденный. Когда такое осуществимо? Когда затрясутся устои общества, когда весь мир разлетится, как карточный домик, или задрожит на грани взрыва, тогда и воспрянет творческий человек. Социальная смута, революционное изобретение, которое коренным образом перекроит жизнь, стихийные бедствия, грозящие неминуемой катастрофой, нападение пришельцев, в конце концов! Как электрический ток гальванизирует лягушку, так некий мощный сигнал должен встряхнуть человечество – и писателей, и читателей.
Тогда, одетая в красное и серебряное, фантастика будет снова вызывать в воображении образы пожарных машин, что мчатся по улицам и будоражат сердца отчаянными сиренами катастрофы или торжества. Фантастика яркая и неистовая, которую читаешь и чувствуешь: все будет гореть!
Ибо фантастика – это сила ума, но еще больше – сила души. И вот когда у нас снова будет душа, а не живот и копилка, возникнет и новая фантастика. Мне, любившему фантастику в пятнадцать, двадцать пять и тридцать пять, мне, разочаровавшемуся в ней в сорок пять, еще живая искра любви и, не постесняюсь сказать, романтики сейчас диктуют очень осторожную (и очень-очень своеобразную) надежду: «Дождусь!» (перечитайте одноименный рассказ Лари Нивена)…

P.S. Вспомнил, что на самом деле меня просили рассказать о переводе фантастики той, «старой», и этой, современной. Что ж, расскажу с удовольствием, хотя лично мне такая тема кажется однозначной и узкой. Оставим ее до следующей оказии.